Среда, 18.10.2017, 23:09
Приветствую Вас, Гость
 ДОБРОДЕТЕЛИ Двенадцать месяцев – двенадцать медитаций
 
Герберт Витценман
 
 
 
 
 
ВСТУПЛЕНИЕ

I
Тройную отраду приносит нам живительный сон; наш взгляд освежен и прояснен светом, наше сердце очищено и умиротворено теплом, поступь наша укреплена и ободрена изобилием созидающих сил.
II
Не осквернив нашими устами тишины раннего утра, выйдем в сад. В молчании склонимся над распустившейся розой. То, что нам открывают форма, цвет и невинный запах лепестков, истинно, прекрасно и добро.
Ибо роза неизменно следует законам мироздания, она возвышает праобраз растения до ликующего откровения и ничего не требует для себя, а является бескорыстным благодеянием.
Такая гармоничная размеренность пристыжает и вместе с тем возвышает нас. Ибо она дает нам понять, что хотя природная часть нашего существа должна почтительно склониться перед благородством невинности, однако все, что мы сознательно вырабатываем в самих себе, превосходит даже самое прелестное из того, что дает эта простота. Ведь принимаемый нашими чувствами дар мы можем дополнить триадой человеческой нравственности. Итак, направим наши душевные силы на свободное, равное и братское состязание с розой.
III
1. Через наше мышление, которое владеет любым наречием, немая роза обретает речь. Оно может заставить ее отцвести, может свернуть в семя и вновь пробудить к новому цветению. Но всегда это один и тот же лик, мимику которого толкует наше живое понятие. В этом толковании оно подобно Протею, который, будучи способен к любой метаморфозе, каждый образ делает своим. Форма такого толкования - растворение - любого состояния в движении; смысл его - возвращение движения к его истоку, слову, которое выражает человека, произносящего его. Повелевает этой волшебной силой молния нашей воли. Метая ее в наше представление, тем самым вызывая его из мертвого оцепенения (которое удерживает ставшее) к жизни (которая приводит в движение становящееся), мы из зрителей превращаемся в сотворцов мирового процесса. Ибо теперь действительность для нас не только продукт, который мы отображаем, но процесс, в котором мы участвуем. Отныне мы не отображаем волну в косности нашего представления, где она замирает, но следуем за движением реки, в котором она рождается. Таким образом мы повторяем творчество розы и восхищаемся им. Ибо в нас бьет тот же источник, что и в ней. Ее развитие становится нашим, а наше - ее. Мы празднуем преобразование всего сущего через дух.
Многие хранители помогают нам сберечь гибкость понимания. Но узнать их нелегко, ибо вначале они скрываются под масками. Однако мы обладаем способностью различать, приподнимающей эти маски. Благодаря ей мы понимаем, что людям суждено быть хранителями друг друга. А ведь для этого нам нужно только умение владеть собой. Оно сильнее, чем желание высылать свои собственные мысли, словно комариный рой, против чужих воззрений. Ведь именно в том и состоит благородство нашего мышления, что оно образует почву, куда может пустить корни чужое мышление. Через наши понятия мы ничего не узнаем о внутренней сути другого человека. Для нас она может раскрыться лишь через его собственные мысли. И даже не столько через содержание, сколько через их смысловую последовательность, звучание чувств и напряжение воли. Поэтому в сокровенности нашего мышления на более высокой ступени происходит то же самое, что и с розой, когда мы осознаём ее прелесть через ее достоинство, а сотворенное ею - через ее творчество. Ведь, окружая чужое мышление нашим молчанием, мы открываем в мыслящем больше, чем тот может открыть в себе сам. Ибо наше самоотречение снимает пелену с глаз, до этого сокрытых от нас маскою личности. Мы встречаемся со взором человеческой индивидуальности, которая не ограничена одной земной жизнью, но способна ко многим воплощениям. Сила становления этой индивидуальности движет теперь становящимся началом нашего собственного существа. Думая чужие мысли, мы обретаем силу души, превосходящую волю нашего собственного мышления. Когда в нас мыслит другой, мы не дополняем - с помощью языка нашего познания, слова которого восходят к праязыку мышления, - сотворенное творением, как делаем это в случае с розой. Напротив, нашим молчанием, тем более пространным, чем строже оно отказывает себе в любом вмешательстве, мы создаем чистое пространство. В нем открывается, насколько самосозидание человеческой индивидуальности превосходит сотворенное в ней природой. И точно так же, как творчество розы озаряет ее явление, сверхличностное начало другого человека озаряет его личностное.
Сверхличностное, которое мы постигли, становится нашим хранителем. Ибо творческое начало, которое оно излучает, пробуждает все творческое и в нас. Оно рождается в этом постижении, даже если мы этого не сознаем. Ведь все истинно творческое - дитя нашего отречения от себя. (Ибо нет настоящего творчества без самопреодоления; оно есть активность; наши страсти стремятся поработить как нас, так и других.) И лишь самоотречение ведет мыслящее человеческое начало в нас к мыслящему человеческому началу в другом. Ибо творческая сила мышления есть отречение от себя: суть его - безграничное самозабвение. И отказ мышления от себя есть творческая сила: мышление провозглашает самое невзрачное творением Вселенной и таким именно образом является всеохватывающей связью.
Этот отказ от себя столь глубоко укоренен в нашем существе, столь неразрывно с ним связан, что отбрасывает свой отблеск даже на самое смутное сознание Ибо даже самый свирепый прослеживает ход мыслей своих ближних. Ведь только так он может найти зацепку, чтобы осуществить свое вмешательство. Пусть лишь на миг, но и он должен уступить чужому мышлению место собственного. Без остатка такой готовности не было бы никакого вида человеческого общения.
Но мы можем определить молчание своей задачей и вполне сознательно. Таким образом, оно не только открывает нам суть другого человека, но и ему самому - пространство, дотоле, может быть, ему неведомое. Воспринимая человека как нечто большее, чем то, как он сам представляет себя в своем повседневном сознании, мы пробуждаем в нем праобраз его индивидуальности. Он начинает ощущать себя более правильно, чем позволяло ему его прежнее самопознание. Но и для нас этот освобожденный взгляд становится наивысшим благодеянием Ибо равным образом он напоминает нам о том лучшем, что есть в нас. Такой направленный на нас взгляд мы ощущаем каждый раз, когда мыслим не бесцеремонно, а внимая другому. Это благоговейное внимание может быть обращено на самое невзрачное, да и на путаное и даже на враждебное мышление. Ибо оно почитает не результат мышления, а мыслящее Я. А перед его величием мы всегда преклоняемся. Оно вызывает наше сопереживание тем настойчивее, чем сильнее груз несовершенного вещества, предоставляемого плотью Земли делу самосозидания, обременяет его духовное существо. И бессмертное Я именно тогда несет свою благодарность самоотречению, когда последнее отводит взгляд Я от собственного его несовершенства. Ведь творческая уверенность, открывающая нам преходящесть всего несовершенного и непреходящесть стремления, может передаться многим, малодушие которых тает под нашим улыбающимся взглядом. Такой зов не остается без ответа. Человеческое Я, которому мы уверенностью и молчанием оказываем наивысшее почтение, отвечает нам защитой, какую распространяет вокруг себя творческое начало. Многие, будучи лишь ненадежными хранителями самих себя, могут таким образом стать нашими защитниками. Ибо их воздействие распространяется шире, чем их знание. Благодаря такому воздействию, которое часто остается тайной для них самих, они помогают нам развить способность в созданном разглядеть созидающее. Праобраз этой способности мы постигли во встрече с другим человеком в сфере мышления. Это око, которое ощущает, как видит себя в нем другое око. При этом личность, находящаяся в плену своей телесной оболочки, может пройти и не заметить встречи, которой нас объемлет ее бессмертная индивидуальность. В своем повседневном сознании она может даже выступить как наш противник. Тот факт, что данная форма общения не известна общественному мнению, не опровергает вышесказанного.
Постигнув все это, мы смотрим на розу по-новому. Благодаря духовной встрече с другим человеком дремлющее в нас творческое начало пробуждено к своему предназначению. Теперь мы обрели творческое отношение ко всему сущему. Ибо законы, обычно управляющие им под сенью вышних существ, теперь определяют ход нашего собственного мышления. Лишь тогда эти законы очеловечиваются. Поэтому их действие, распространившись внутри нас, требует от нас бдительности. Только контроль за мыслями, защищающий от блужданий и мечтаний, своим благоговением к божественному делает нас способными и достойными возвысить тяжесть чувственных явлений до нравственно-человеческого начала.
Очи человеческой индивидуальности, личины которой спали перед нашим благоговением, являются стражами и провожатыми такой почтительной открытости. Ее мы и преподнесли им, окружив мышление этой индивидуальности нашим молчанием. Теперь они оберегают наше молчание, дабы оно постоянно напоминало нам о благородно-человеческом, когда язык нашего мышления служит устами другим существам. Именно это постоянное присутствие человеческого, а не чувственный мир, и есть истина. Ибо она созидательна, и только наше творческое начало, стремящееся к человечности и уважающее ее, может найти дорогу к истине.
2. Подобным образом наша воля добавляет к ставшему начинание, а к чувственному миру - нравственность добра. Праобраз этой нравственности - встреча людей в их волениях.
Наше великодушие, независимо от благодарности или неблагодарности, способно одарять других созревшими для него плодами. Наше великодушное доверие может удостоиться дружбы с добром, ибо является доверяющим великодушием. Однако наше доверие ободряют не смертные люди, которые часто нас разочаровывают, но бессмертные индивидуальности, в круг которых ввела нас судьба. А они превосходят все наши ожидания. Если мы своим дружелюбием оказываем гостеприимство их свободе, они приветствуют наше стремление придать смысл миру ощущений.
Это стремление сообщает пластичному веществу развивающий импульс действия, придавая всему сущему очеловеченный облик. Именно он, а не чувственный мир есть добро. Чтобы чувственный мир становился добрым, дружба шлет светить дальше свет духовного взгляда, который она пробудила в друге и получила от него обратно. Ее испытанная воля сообщает дару, прежде слепо подаваемому ее рукой, взгляд, который просветляется взглядом друга. Ибо в понимании, взор которого сопровождает дар и покоится на одариваемом, присутствует человеческое, воспринявшее это понимание в себя. Однако лишь контроль воли, обуздывающий блуждания и колебания, делает нас достаточно зрелыми и сосредоточенными для такого восприятия. Одаренный этой способностью, он - благодаря почтению ко всему сущему - может облагородить бессознательно-чувственные феномены до нравственно-человеческого. Зачарованное во всем сущем чаяние спасения, становясь душой наших деяний, требует этого посадовничьи заботливого искусства. Только оно очеловечивает стремление каждого существа к становлению. Ибо семена, заложенные в них высшей рукой и ею же наделенные силой, доверяются теперь нашей заботе. Отныне все существа становятся провозвестниками нашего нового предназначения. Но только тот в состоянии внять ему, кто стал независим от всего, что противится в нем свободе. Ни от кого не зависит только тот, кто не стремится поставить другого в зависимость от себя. Встреча с другим человеком в сфере воли может пробудить в нас жертвенность. Она же осознает себя носителем нашей свободы. Последняя подступает к розе с новым умонастроением.
Именно это умонастроение вбирает в свой сопровождающий шаг такт шага друга. Дружный шаг свидетельствует о том, что встреча нашей воли с другой стала для нас праобразом благородного умения. Ибо эта встреча помогла нам выработать способность, которая обнаруживает и вызывает к жизни зародыш грядущего, жертвующего совершенством во имя нового начала. Эта способность придает нашему дароприношению волшебство человечности, являющейся не только жестом, но и утешающим действием. Оно пробуждает в даре дремлющее в нем грядущее. Многие, будучи лишь плохими хранителями самих себя, могут (выходя далеко за пределы собственных намерений и убеждений) стать нашими проводниками, оберегающими нас от того, чтобы в ставшем не узнать становящегося. Ибо бессмертное Д оберегая нас от поверхностности, благодарит за защиту, которую обрело в нашей дружбе. Так мы учимся терпению, и в распаде прозревающему зародыш нового созидания. Даже если их повседневное Я, встреченное нами, впадает в отчаяние, недооценивая свои неисчерпаемые источники, или торжествует, пренебрегая ими, наша надежда, несмотря ни на что, все равно таит в себе окончательное преодоление всякого бессилия. С этой надеждой мы не расстаемся и тогда, когда лишь одна наша вера, не поддающаяся малодушию, чует потаенное мужество отчаявшегося или торжествующего. А благодарность их другого, бессмертного Я, связующая воплощения, достается нам как раз тогда, когда наша вера в его духовную высоту, преодолевая ослабление его духовных намерений, движет их дальше. Ведь мы тем глубже почитаем встреченное Я, чем тяжелее возложенный на него груз земной инкарнации, избавиться от которого оно столь тщетно стремится. Ибо для нас оно всегда высоко. Поэтому мы почитаем не видимое намерение, но стремящееся Я. Благодаря этому наша дружба может вступить в связь с самым непритязательным, да и нелепым и даже преступным волеизъявлением. Она достигает той высшей цели воления, доступ к которой не может преградить даже вражда. Возвышаясь до великодушия, дружба делает наш волевой настрой восприимчивым к внутреннему присутствию встреченного Я. Каждый раз, когда мы преобразуем нашу захватническую волю (которая, как бы ни гордилась она своей мнимой силой, на самом деле всего лишь показывает свою неуверенность) в волю лелеющую (которая велит нашему духу свободы неустанно предпринимать новые смелые попытки к доверию), мы постигаем, что восприимчивость есть истинная суть нашей воли. Эта восприимчивость, одаренная взглядом внутреннего присутствия встреченного Я, устремляет взор на новые, более значительные цели, которых мы доселе не замечали. Таким образом внутреннее присутствие человеческой индивидуальности становится для нас наивысшим благодеянием в ответ на благодеяние, дарованное нами, когда, невзирая на неудачи, мы призываем индивидуальность, превосходящую ущербность личности, быть стойкой даже в крушении. Это стремление к стойкости мы препровождаем к внутреннему полю познания и действия; о нем, однако, скованному чувственными впечатлениями сознанию ничего неведомо. Как бы мы ни поддерживали деятельность, ищущую себе цели в сфере внешних ощущений, стремление к стойкости, столь притягательное для нас, относится к тайнам, питающим человеческую общественную жизнь, словно подспудные подземные потоки. Между тем рычаги и пружины жизненной суеты, где люди изнуряют себя, обладают - вопреки внешней видимости - лишь незначительной силой. Более того, наше сознательное доверие открывает в подсознании людей, встречающихся с нами в своем волеизъявлении, сферу, от которой они часто отгораживаются.
Без малой толики такого сопереживания и со-воления (у древних греков прощение называлось "сопознанием") между людьми не возникало бы никакого взаимодействия. Ведь и человек беспощадный не полностью утрачивает способность к состраданию. (Даже вор и убийца нуждаются в представлении о наших привычках и о нашем поведении, указывающем путь их инстинктам и насилию; и тот, кто охвачен жаждой мщения, должен обнаружить уязвимое место, куда он может нас поразить. Поэтому он стремится разобраться в нашем внутреннем состоянии. ) Ибо даже тому, кто презирает нашу свободу, необходимо хотя бы смутное ощущение уязвимости пружин наших действий. А как иначе смог бы он подвергнуть их своему насилию или своей мести? Та доверяюще-доверчивая сила, что объединяет людей, столь глубоко пустила свои корни в нашу природу и столь неразрывно с нею связана, что ее отсвет падает даже на преступления.
Поэтому мы вновь и вновь убеждаемся, что только жертва ведет волящее человеческое начало в нас к волящему человеческому началу во встреченном. Принесение в жертву нашей собственной воли возвращается к нам лучами жертвенности, которую (быть может, лишь в тайниках души) мы пробудили во встреченном. Наша жертва родилась из веры в то, что воля друга в своей глубине свята. Поэтому мы с ней слились. А эта вера имеет своим истоком благословение, исходящее от встреченной индивидуальности. В этом благословении берут свое начало все силы доверия в нашем волении - даже когда мы этого не осознаём. Тайна возникновения доверия всегда содержательнее, чем сознание о ней, - неважно, стремимся ли мы ее познать или недооцениваем. Но мы принимаем (сознательно или бессознательно) дар, который предостерегает нас (тайно или явно) от блужданий точно так же, как наше доверие предостерегало дарующего. Его внутреннее присутствие может стать нашим богатством. Оно - ответный дар на защиту, которую мы даровали ему. Однако наше воление не может рассчитывать на защиту волящего начала сверхличностной природы встреченного. Наоборот, оно само нуждается в нашей защите от недопонимания и забвения собственной высшей сути. Но его ответный дар значительнее нашего. Ибо то, что остается недоступным личной воле, всегда человечнее ее самой. И вновь общепринятое мнение не может выдвинуть контраргументом незнание; ведь духовная встреча не исключает даже врага, который полагает, что отгородился от общности с нами. Более того, дружба, объединяющая людей через вражду, может быть выше той, что хворает слабостью привычки. Правда, и на сей раз бытовое сознание, которое близкий нам человек (близкий больше внутренне, чем внешне) обращает вовне, необязательно обнаруживает свое внутреннее в нас присутствие; и хотя последнее - самое интимное, что ему присуще, но и для нас оно может быть самым захватывающим и воодушевляющим. Это внутреннее событие (пусть оно даже не представляет никакой ценности для того, кто верит только в результат) имеет для нас отнюдь не меньшее значение, чем внешний успех, к достижению которого мы, конечно, также стремимся в меру наших сил. А нашей уверенностью мы создаем пространство для самопреодоления друга, самопреодоления, не подтверждаемого никаким внешним свидетельством. Она не спрашивает, совершается ли оно уже им: вечное в нем отвоюет его у преходящего. И как самопожертвование розы, проявляющееся в благоухании, превосходит ее совершенство, самопреодоление встреченного нами человека превосходит его скованность. Веря в это самопреодоление, мы вновь переживаем близость другой индивидуальности, не только способной ко многим воплощениям, но и выступающей праобразом их единства и неисчерпаемости. Наша дружба может осознать их внутреннее присутствие, которое утаивается от нас суеверием, рассчитывающим только на успех. Однако дружба дарит себя грядущему, этому духовному образу каждого человека (отбрасывающему, словно тень, тленное в настоящее). Дружба не стремится познавать грядущее иначе, чем его можно угадывать в настоящем. Но она чувствует его формирующую силу. А поэтому желает существовать не в собственных намерениях, но в творчестве, которое придает намерениям друга осмотрительность. В непредсказуемости творчества дружба, являющаяся не договором, но обетом, познает богатство мироздания, залог мира в любви к свободе. Настоящая дружба стремится только к тому, чтобы содействовать развитию творчества в свободном человеке - именно потому, что оно непредсказуемо: наши умения должны служить не нам, а другому человеку, дабы он по своему разумению развивал их и тем самым самого себя. Кто способен к дружбе и знаком с ее волшебной силой распространять дух свободы, тот воздерживается от любых счетов с людьми. Он знает, что в них - смерть истинного прогресса, пусть даже кажется, что они служат развитию культуры и всеобщему благополучию. Ибо смысл дружбы - в том высшем событии, которое раскрывает цветок подлинной культуры. В этом событии на более высокой ступени происходит то же, что и с розой, когда ее целомудрие возвеличивается плодоносностью, а ее совершенство - жертвой, претворяющейся в ощущение человека. Именно достоинство нашего воления принимает в себя благородное содержание чужих намерений, не навязывая им того, что соответствовало бы только нам. Напротив, тот, кто следует разжигающим человеческие намерения порывам, как бы обставляет окружающих капканами, не замечая, что попадает в них сам. Но ведь, для того чтобы стать способным к подлинному общению, стоит только укротить вожделения нашей воли и их расчетливость. Как только нам это удастся, мы сразу же распознаем то сокровенное, что живет между людьми. Ибо у нас есть решительность, разгоняющая туман иллюзий. Ведь именно мы сами поначалу скрываем от себя то, что способно исцелять. Правда, в нашем стремлении к очеловечиванию мира мы не лишены защиты. Ибо она - та невидимая нить, которую прядут все люди, но которую никто не может ухватить сам, а может получить лишь от другого. Однако то, что исцеляет, мы недооцениваем так же легко, как и другое - предназначение нашего мышления.
Все-таки в нас действует самое человеческое, на что мы способны. Это - обет, который мы даем будущему. Ибо наше нравственное деяние осуществляет то, что выходит за рамки творения, охватывающего только биологического человека, и что не проявилось бы, не будь человека духовного. Тем самым мы становимся основателями нового. Ибо мы можем преобразовать наши побуждения напряжением понимания. Тогда они становятся нашими сапогами-скороходами. Напротив, наши намерения - если их цели не определяются нашим познанием - превращаются в ловушку, в которую попадаем мы сами. Придавая же воле своим мышлением очеловеченную форму, мы можем одушевить ее дарующей добродетелью. Ведь наша воля может сорвать розу с куста и подарить ее обучающему, любящему или страдающему. И это - все та же вера, которая возвышает природное до духовного цветения и дает одариваемому понимание, воодушевление и жизненную силу. В мирном состязании с розой наша воля не должна отставать от мышления.
3. Подобным образом наше чувство преобразует разлад в мир, в гармонию. Оно привносит в чувственное царство нравственность красоты.
Своей задушевностью наше чувство венчает мышление с волей. Так оно объединяет эти части в завершенное целое. Это - дело его терпимости и последовательности. Если чувство достаточно понимает себя, оно проявляет терпимость к силе становления, заключенной в прошедшем, и последовательность в отношении его наследия, сковывающего будущее. Таким образом, былое ведет чувство к будущему, а грядущее не отталкивает его в прошлое. Так оно становится предчувствием мироустройства, в котором встречные течения времени более не исключают друг друга. Ибо - в одухотворенной действительности - зависимости суть свободы. Цель чувства - способствовать этому, так как суть его - любовь, ибо она примиряет и спасает.
Мгновению, в которое распускается роза, наше чувство дарует вечность. Блаженство увековечивания наполняет нас именно тогда, когда мы не ограничиваемся тем, что либо только со-творим ее в нашем мышлении, либо только венчаем ее чувственно-зримое цветение духовным цветком в нашей воле. Мы охватываем и то и другое, когда обретаем счастье от ее красоты. Олицетворяя прошлое и будущее, красота розы говорит о своем надвременном праобразе. Это счастье украшает нас самих. Оно пронизывает нас чувством свободы, радости и спокойствия.
И вновь мы можем быть уверены в защите. Однако теперь это не есть ни покровительство наше, ни ответный на него дар. Скорее, это доверительная близость обоих. То, что вначале скрывалось от нашего мышления под маской личного и ускользало от нашей необлагороженной воли, теперь должно освободиться от этого двойного препятствия. Только высвободившись из скорлупы собственной ограниченности и оболочки, навязанной предвзятостью других, оно сможет раскрыть свою истинную суть Поэтому надо стремиться к невозмутимости, изгоняющей из нашей души метания симпатий и антипатий. Последние стремятся либо привлечь, либо прогнать других людей и тем самым совратить их на путь лицемерия или вражды. А наша невозмутимость превращает их переживание в наше собственное. Благодаря этому мы обретаем внутренний покой, необходимый для приобретения удивительнейшего опыта. Покой есть предчувствие силы веры, способной сдвинуть горы. Ведь при внутреннем осознании встреченного Я разрушаются преграды личного и молчит алчность желаний.
К этому опыту мы восходим по трем ступеням переживания. Сначала в состоянии внутреннего покоя мы приготавливаем себя к тому, что наступит. Затем в любящем отречении от мыслей собственных мы мыслим мысли другого человека. Наконец, мы познаем, что при думаний чужих мыслей в движениях нашей души проявляется не наша собственная мыслящая воля, но воля другого Я. Мы осознаём, что хотя последнее и гасит наше Я, но одновременно загорается в нас само. Это внутреннее присутствие не является ни чисто мысленным, ни чисто волевым: скорее это полное присутствие сущности.
Однако присутствие в нас другого Я воспринимало бы себя как недостойное, если бы не дополнялось иным событием подобного же рода. При взаимосообщении сущностей вышедшее из сознания своего первоначального носителя Я заполняет сознание встреченного, а Я, первоначально осознававшее себя в нем, переходит в другое сознание. Теперь каждое Я, только исходя из своего присутствия в другом человеке, может осознать, что занимает место, заполнявшееся в предшествующий момент его самосознанием. Это - вселившееся, а не собственное Я. И от такого обмена зависит, будут ли для нас другие люди индивидуальностями или особями, носителями бессмертия или невольниками смерти. [Возражение, будто это чисто теоретический конструкт, лежащий за пределами наших возможностей, приниматься не должно. Ведь речь идет как раз о явлении, противоположном умственному конструированию, а именно о свидетельстве душевного созерцания. Ему (если оно готово, не мудрствуя, представить себе то, что в состоянии охватить его взгляд) доступно не только присутствие "чужого" Я в собственном сознании (как самоосуществление другого Я, стирающее акт его собственного самоосуществления). Ему доступно также присутствие собственного Я в чужом сознании (как сообщенное языком, взглядом, жестом и общим содержанием встречи присутствие собственного мышления, а также самоосуществления, оживляющего это мышление, внутри чужого сознания). Мало того, ему доступен взгляд на присутствие "чужого" Я в собственном сознании с точки зрения присутствия собственного Я в чужом сознании. Ибо этот взгляд обретает мерило для подготовки способности и готовности принять в себя другое Я на основе присутствия собственного Я в другом сознании. Ведь от способности жить в другом сознании беззаветно, а не эгоистично зависит другая способность: беззаветно принять в себя чужое Я. Именно такому строю наших наблюдательных возможностей мы обязаны правильной самооценкой наших способностей вообще. Ведь все наши способности берут свое начало в способности входить в общность. Ибо они суть способности к объединению с вещами, задачами и целями, на которые они направлены. То, к чему они призваны и что в состоянии совершать, - жить в вещах и природных существах и давать им возможность жить в нас. А их мерило - степень метаморфозы внутреннего и внешнего. Праобразом же способности к объединению и тем самым всех других способностей является объединение в человеческой встрече. Оно - источник и цель всего, что мы можем совершить.] Только в срединном существе другого человека, приютившего нас в своем понимании, мы обретаем верную точку зрения на наше собственное понимание этого человека. Такому опыту мы обязаны счастьем согласия, выходящего за рамки слов и понятий. Вознесенный восприимчивостью другого человека, этот опыт взирает на собственную суть, в которой обнаруживает присутствие не свое, но другого. Напротив, скудость и убожество непонимания - в бесплодном усилии вместо другого выразить более ясно самого себя. (Лишь безграничная терпимость может созерцать духовный облик другого человека. Однако она нуждается в поддержке наистрожайшей последовательности. Этим мы пробуждаем самое истинное в себе, дабы в нем раскрылся цвет души человека, вступающего в нас. ) После такого скрещенья восстанавливаются исходные соотношения сознаний. В свою очередь они являются отправной точкой для нового скрещенья сознаний. Это чередование есть пульс нашей человечности. Своим ритмом оно возвышает Я и Ты к объединяющему Мы В нем Я и Ты вдыхают и выдыхают друг друга.
Это дополнение одного Я другим есть праобраз человеческой общности. Ведь она проявляется в том, что каждое Я всем своим существом выступает то дарующим, то принимающим. Для Я, которое мы принимаем, мы становимся хранителями; ибо только в нашем почтительном внимании оно присутствует воистину. А Я, принимающее нас в себя, берет под свою защиту нас самих; однако достойным такой защиты может быть только наше внимающее почтение. Будучи носителем вступившего в нас другого Я наше переживание принимает характер всеединого, становится его символом: ибо мы постигаем духовную суть человека не только в себе лично. Напротив, несомое Я обитающее в сознании другого Я, обретает полное содержание индивидуального, становится его достижением: ибо, заполняя Ты, духовная сущность человека свидетельствует о том, что ее ценность превышает личное.
Однако это выдыхание себя внутрь защиты, принимаемой от другого Я и это вдыхание другого Я внутрь защиты, оказываемой ему вдыхающим Я (с соответствующими значениями индивидуального и всеединого), согревает наше чувство только тогда, когда мы укрощаем наши предрассудки, расчетливые намерения, симпатии и антипатии. Ибо праобраз человечности может открыться во взаимообмене двух Я только в вышине, над узко-личным, черство-корыстным и преднамеренно-злым. Такой опыт благодаря своей терпимости, последовательности и открытой вере в окончательное преодоление всего разобщающего дарит нам гармоничное равновесие переживания. Оно познает раскрытие другого Я в собственном существе с той же почтительной невозмутимостью, которая переживает раскрытие собственного Я в восприимчивости другого Я. Этот обмен сущностями (как праобраз всех способностей) есть первоначальный опыт тех многообразных объединений, какие выступают творениями нашей любящей формообразующей силы. Постепенно они воистину породняют нас с миром и заставляют, вопреки всем разочарованиям, надеяться на дружбу всех существ. Все это - в сердце, которое принимает тепло только для того, чтобы вновь его отдать.
Отсюда бьет источник прекрасного, художественного. Оно изначально заложено в нашем существе и так неразрывно с ним связано, что его отблеск падает даже на его осквернителя. Ведь и обыватель ищет одобрения, которое, не выставляя никаких условий, признает его существо таким, каково оно есть. Правда, он полагает, что признание, в котором он нуждается, должно относиться к косности, в которой он чувствует себя уютно, а не к самопреобразованию, ощущающему боль несовершенства. Он называет это удобством, правотой и своей полномочностью. И пусть он унижает своим притязанием самого себя и стремится унизить других: все равно он провожает взглядом улетающую от него ласточку. Ведь без обмена сущностями, согревающего общность своим теплом и, более того, превращающего ее из толпы в миролюбивое сообщество, между людьми не возникало бы никакой совместимости, никакого чувства безопасности (хотя бы тень истинного единения и ускользала от внимания душ, переживающих его подсознательно). Мерцание (пусть даже еле заметное) такой совместимости и безопасности есть след, который прекрасное оставляет и в самом отвратительном. Часто мы наблюдаем затухание или вспыхивание этого следа - и каждый раз тогда, когда сильнее всего ощущаем не самовосхищение или самооплакивание, но истинную готовность помочь. В этой готовности предоставление и принятие защиты встречаются и перекрещиваются как биение пульса и дыхание жизни людей, в общности которых проявляется праобразно-человеческое.
Такое желание помочь, пронизывающее чувства духовно соединенных душ, не отворачивается от самого неловкого или ужасного и даже антихудожественное окутывает своим состраданием. Ибо эта сострадающая помощь оказывается не чему-то ставшему, но формирующемуся Я. Ведь оно всегда высшей природы и нуждается в нашем участии больше всего именно тогда, когда ему приходится в одном из своих воплощений вступить на путь испытания лишениями, побуждающими его отказываться от прекрасного. И именно тогда бессмертное Я благодарит нас своей сокрытой нежной красотою, когда наша радость формирования (которое черпает новый образ из нераскрытых тайников его индивидуальности) ободряет его в бессилии, сковывающем его формирующую силу. Оно благодарит и защищает нас посредством обмена духовного дыхания. Таким образом, многие, будучи плохими творцами самих себя, могут стать нашими наставниками, ибо помогают нам развивать самую великолепную из наших способностей. Она обнаруживает заколдованную в веществе форму, одухотворенную в форме вещественность. Но и эта встреча остается скрытой для мира будней, хотя приносит ему утешение и могла бы украсить его своим сиянием.
Углубленность нашего чувства не имеет предела. Осознав источник этой углубленности и утонченности, оно преображенным обращается к розе. Мы воспринимаем искусство творения, зачарованное в ней. Оно становится укором безобразию нашей души, которая далеко отстает от совершенства нашего тела. Душа чувствует, что только своим преобразованием в художественное творение может оправдать свое дальнейшее существование. Более того, она чувствует в себе силы начать эту работу над собой. И если только она не ослабеет в этом стремлении, ей удастся создать прекрасные творения. Ведь без опыта в искусстве самотворчества невозможно заниматься никаким искусством вообще. Но без опыта в создании произведений искусства истинное самотворчество, в свою очередь, столь же далеко от цели. Одно не может обойтись без другого, потому что оба суть одно и то же. Это равно направленное вовне и внутрь искусство заставляет нас в своих произведениях (даже если они не возвышенны, а всего лишь истинно прекрасны) воспринимать миг как вечное, а вечность - как настоящее, (Это непреходящее существование, которого не дано страсти, которое способно претворить отреченье в красоту явленности.) Пусть презирающие прекрасное насмехаются над этим сколько угодно, но в истинном искусстве все равно проявляется вечное настоящее. Ибо в художественном переживании - именно потому, что его любовь обращена к индивидуальному, - растворяется все разъединяющее. Оно употребляет все свое умение, чтобы выразить своеобразие одних существ, которые могут стать зерцалом и жизненной стихией других. Ведь каждая часть прекрасного вмещает в себе целое...